Был ли Михаил Александрович юридически последним российским императором Михаилом II?

В популярных изложениях русской истории периодически встречается утверждение: формально последним монархом Российской империи был не Николай II, а его младший брат Михаил Александрович — «император Михаил II», царствовавший менее суток, со 2 на 3 марта 1917 года. Логика здесь проста: Николай II отрёкся в пользу брата, значит Михаил на короткое время стал законным государем.

 

Это утверждение кажется убедительным, но при строгом юридическом разборе распадается на несколько отдельных вопросов, ответы на которые далеко не очевидны. Требовалась ли коронация, чтобы Михаил считался императором? Имел ли Николай II право распорядиться престолом так, как он это сделал? И принял ли Михаил власть вообще? Чтобы ответить, нужно встать строго на почву действовавшего права — Свода Основных государственных законов Российской империи в редакции 1906 года — и рассмотреть события марта 1917 года так, как их рассматривал бы юрист той эпохи.

 

Забегая вперёд: расхожее мнение неверно, но не по той причине, которую обычно называют. Дело не в отсутствии коронации, а в гораздо более глубоких дефектах самой цепочки передачи власти.

 

 

Миф о необходимости коронации

Первое и самое распространённое возражение против «императора Михаила II» — что он не успел короноваться, а значит, не стал законным монархом. Это возражение юридически несостоятельно.

 

Статья 53 Основных законов формулировала принцип перехода власти предельно ясно:
 

«По кончине Императора, Наследник Его вступает на Престол силою самого закона о наследии, присвояющего Ему сие право. Вступление на Престол Императора считается со дня кончины Его предшественника.»

— Ст. 53 Основных государственных законов, ред. 1906 г.

 

Ключевые здесь слова — «силою самого закона». Власть переходила к преемнику не в силу какого-либо акта, обряда или признания, а автоматически, в ту же секунду, в которую прекращались полномочия предшественника. Хотя статья буквально говорит о кончине государя, юридическая логика и прецедент (отречение цесаревича Константина Павловича в пользу Николая I в 1825 году) распространяли это правило и на иные основания прекращения власти. За этим стоял фундаментальный принцип монархического права: престол не может пустовать ни мгновения.

 

Коронация же и миропомазание регулировались отдельными статьями и стояли в Своде особняком — в главе о священном короновании. Они были торжественными актами церковного освящения и публичного утверждения уже существующей власти, а не условием её возникновения. Показательно, что статья 39, говоря о короновании, упоминает его как момент, в который монарх лишь подтверждает уже принадлежащие ему обязательства:

 

«Император или Императрица, Престол наследующие, при вступлении на оный и миропомазании, обязуются свято наблюдать вышепоставленные законы о наследии Престола.»

— Ст. 39 Основных государственных законов, ред. 1906 г.

 

Здесь «вступление на престол» и «миропомазание» прямо разведены как два разных момента, причём вступление предшествует. Доказательство тому — вся практика империи. Александр III стал полноправным императором в момент гибели Александра II в марте 1881 года, а короновался лишь в мае 1883 года — больше чем через два года. Сам Николай II царствовал с октября 1894 года, а венчался на царство в мае 1896 года. Всё это время оба были несомненными, полновластными государями, издавали манифесты, назначали министров, командовали армией.

 

Следовательно, аргумент «Михаил не короновался, поэтому не был царём» отпадает полностью. Если бы передача власти ему была законной, он стал бы императором немедленно, в момент подписания акта об отречении, и отсутствие коронации этому никак не помешало бы. Настоящие проблемы лежат совершенно в другой плоскости.

 

​

Фундамент права: Акт Павла I о престолонаследии

 

Прежде чем разбирать дефекты мартовских актов, нужно установить, на чём вообще держалось право наследника на престол. Без этого тезис о «личном и неотъемлемом» праве цесаревича Алексея повисает в воздухе.

 

Источником жёсткого порядка престолонаследия был Акт о престолонаследии 1797 года, обнародованный Павлом I вместе с «Учреждением об императорской фамилии». Его появление было прямой реакцией на личную драму Павла: Екатерина II, по распространённому убеждению, намеревалась обойти сына и передать престол прямо внуку, Александру. Травмированный этой угрозой, Павел и создал систему, главный смысл которой состоял именно в том, чтобы навсегда лишить царствующего монарха произвола в распоряжении короной — устранить саму возможность по своей воле назначать наследника или менять установленный порядок наследования.

 

Эта норма, впоследствии вошедшая в Свод Основных государственных законов, устанавливала строго определённую очередь престолонаследия, действовавшую «силою самого закона», а не волей правящего государя. Именно отсюда вытекает ключевой для всего дальнейшего разбора принцип: право конкретного лица на престол принадлежит этому лицу напрямую, по закону, и не находится в распоряжении его предшественника. Понимание этого превращает последующий вывод о дефекте отречения Николая за сына из отвлечённой логической реконструкции в опору на конкретную, действовавшую более века историческую норму.

 

С этим же Актом связан и второй важный для нашей темы институт — отречение. Основные законы прямо допускали отречение, но формулировали его осторожно, в статьях 37 и 38:

​

«При действии правил, выше изображенных о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола.»

— Ст. 37 Основных государственных законов, ред. 1906 г.

​

«Отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным.»

— Ст. 38 Основных государственных законов, ред. 1906 г.

 

Уже сама формулировка статьи 37 содержит два ограничения, к которым мы вернёмся: отрекается «лицо, имеющее право» на престол (а не обязательно сам царствующий монарх), и отречение допустимо лишь тогда, когда оно «не создаёт затруднения в дальнейшем наследовании». Оба условия окажутся критически важными при разборе событий марта 1917 года.

 

 

Дефект первый: отречение Николая II за сына

 

Манифест об отречении, подписанный Николаем II 2 (15) марта 1917 года в Пскове, содержал решение, которое и составляет сердцевину всей юридической проблемы. Первоначально, по свидетельствам, Николай готов был отречься только за себя, передав престол сыну — цесаревичу Алексею — при регентстве Михаила. Однако, посоветовавшись с лейб-медиком и осознав, что неизлечимая болезнь сына (гемофилия) и неизбежная разлука с ним при таком сценарии делают это решение мучительным, император изменил формулировку. Ключевые слова манифеста гласили:

 

«...признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаём наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского.»

— Манифест об отречении Николая II, 2 марта 1917 г.

 

В одной фразе здесь соединены два совершенно разных по своей правовой природе действия: отречение за себя («сложить с Себя Верховную власть») и распоряжение судьбой престола в обход законного наследника («не желая расстаться с любимым Сыном»). Именно здесь возникает фундаментальный изъян. Как установлено выше, право Алексея на престол было его личным правом, принадлежавшим ему лично в силу закона о престолонаследии, восходящего к Акту 1797 года. Отец — даже будучи царствующим императором — не был распорядителем этого права. Монарх мог отречься от престола за себя: это распоряжение собственной судьбой. Но он не обладал властью отрекаться от имени другого лица, тем более несовершеннолетнего, не способного выразить собственную волю, и тем более — лишать это лицо прав, которые закон закреплял за ним напрямую, а не через волю отца. Статья 37 прямо говорит о свободе отречься «от сего права» лишь применительно к «лицу, имеющему на оный право», то есть о распоряжении собственным правом, а не чужим.

 

Из этого следует логичный, хотя и парадоксальный вывод. В момент, когда Николай II отрёкся за себя, престол — «силою самого закона», мгновенно и автоматически — перешёл к цесаревичу Алексею, который таким образом стал императором Алексеем II. Дальнейшая часть манифеста, касавшаяся передачи власти Михаилу в обход Алексея, была в этой трактовке юридически ничтожной: распорядиться уже перешедшим к Алексею престолом Николай не мог. Регентство при малолетнем государе — да, это он назначить был вправе, и регентом по закону как раз и должен был стать Михаил Александрович. Но лишить сына короны — нет.

 

Таким образом, если строго следовать букве Основных законов, кандидатом на роль «последнего императора де-юре» оказывается вовсе не Михаил и даже не Николай, а Алексей II — мальчик, который никогда не правил, не издал ни одного акта и о собственном восшествии, скорее всего, даже не подозревал в полной мере. Эта позиция, при всей её внешней экзотичности, имеет под собой серьёзное правовое основание.

 

Здесь, однако, требуется одна оговорка. Прямого параграфа, гласящего «монарх не вправе отрекаться за наследника», в Основных законах не было — просто потому, что такая ситуация законодателем не предполагалась и не моделировалась. Вывод о ничтожности отречения за Алексея — результат юридической реконструкции, основанной на общем принципе личной природы права на престол (восходящем к Акту 1797 года), а не цитирование конкретной запрещающей нормы. Это толкование, и притом сильное и преобладающее, но всё же толкование, а не механическое применение прямого текста.

 

 

Дефект второй: Михаил престол не принял

 

Допустим всё же — чисто гипотетически — что в чрезвычайных условиях революции воля отрекающегося императора имела силу и престол законно перешёл к Михаилу. Стал ли он в таком случае императором Михаилом II?

 

Даже при этом допущении ответ скорее отрицательный, и причина — в действиях самого Михаила. На следующий день, 3 (16) марта 1917 года, он подписал документ, который в обиходе часто неточно называют «отречением». На самом деле это был не акт отречения, а акт о непринятии престола, или, точнее, акт об отложенном решении.

 

Логическое различие принципиально. Отречься можно лишь от того, чем уже владеешь; невозможно отказаться от того, что тебе не принадлежит. Михаил же не объявлял, что слагает с себя имеющуюся власть, — он поставил само своё восшествие под условие. Текст акта недвусмыслен:

 

«Одушевлённый единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял Я твёрдое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.»

— Акт об отказе Михаила Александровича от восприятия верховной власти, 3 марта 1917 г.

 

Грамматика этого текста — грамматика будущего и условного, а не настоящего. «Восприять» (то есть лишь ещё предстоящее принятие), «в том лишь случае», «если такова будет воля» — всё это язык отлагательного условия, события в будущем, наступление которого неопределённо. Михаил не сказал «слагаю власть» — он сказал «приму, если». Это условие так и не наступило: Учредительное собрание, собравшись в январе 1918 года, было разогнано большевиками на следующий день и никакой монархии Михаилу не предложило.

 

Что это означает с точки зрения права? Михаил не издал манифеста о восшествии на престол. Он не принял императорского титула. Он не приносил и не принимал присяги. Он не совершил ни одного акта верховной власти в качестве государя. Всё, что он сделал, — передал текущую полноту исполнительной власти Временному правительству и отложил вопрос о самой монархии на будущее. Он повёл себя не как царствующий император, временно слагающий полномочия, а как лицо, которому предложили корону и которое ответило: «решит народ».

 

Любопытно, что фактическая реальность тех часов была ещё более хаотичной, чем юридическая. Утром 3 марта, ещё до того как Михаил подписал свой акт, в ряде городов и воинских частей империи — включая отдельные подразделения гарнизона и флота — успели начать приведение войск к присяге «императору Михаилу II». Этот факт колоритно показывает, как право разбивалось о скорость телеграфной связи: часть армии присягала государю, который к вечеру того же дня от власти отказался. Но юридического веса этим разрозненным присягам придавать не следует. Присяга подданных лишь удостоверяет уже состоявшуюся, законно возникшую власть, а не создаёт её; тем более не равны общегосударственному восшествию стихийные местные присяги, начатые до и помимо какого-либо манифеста о принятии престола. Это яркая иллюстрация хаоса, а не довод в пользу состоявшегося царствования.

 

Поэтому даже в трактовке, признающей законность передачи власти именно ему, Михаил предстаёт не царствовавшим монархом, а несостоявшимся преемником, добровольно поставившим своё воцарение в зависимость от условия, которое не сбылось.

 

 

Промежуток между двумя актами: царствование или вакуум?

 

Остаётся самый тонкий вопрос, вокруг которого и ломаются копья. Что происходило в промежутке между подписанием отречения Николаем (2 марта) и актом Михаила (3 марта)? Не был ли Михаил императором хотя бы в эти неполные сутки — пусть и не зная об этом, пусть и формально?

 

Здесь сталкиваются две позиции.

 

Согласно первой, строгой и, на мой взгляд, более убедительной, никакого царствования Михаила не было вовсе. Если отречение Николая за Алексея ничтожно, то престол перешёл к Алексею, а Михаила вообще не касался. Если же считать, что Алексей был обойдён законно, то Михаил всё равно власть не воспринял, поскольку его собственный акт следующего дня недвусмысленно показывает, что он себя государем не считал и короны не принимал. В обеих ветвях этот промежуток — не царствование, а скорее правовая неопределённость: Николай власть уже сложил, а законный преемник (кто бы им ни был) её либо не мог осуществлять по малолетству, либо отказался воспринять.

 

Согласно второй позиции, которой придерживается меньшинство, в силу принципа непрерывности престола корона не могла «зависнуть» в пустоте. Раз Николай отрёкся в пользу Михаила, то Михаил в то же мгновение, по букве акта, стал императором — и оставался им вплоть до того момента, когда на следующий день своим актом устранился от власти. В этой логике «Михаил II» формально существовал примерно сутки.

 

Эта позиция несостоятельна, и показать это можно, даже не опираясь на дефект отречения Николая за Алексея, разобранный выше. У неё есть собственные, независимые слабые места.

 

Во-первых, против неё работает уже сам текст манифеста Николая. Император не объявлял Михаила воцарившимся государем — он «благословлял Его на вступление на Престол» и заповедовал ему править, «принеся в том ненарушимую присягу». Грамматика будущего времени («на вступление», «принеся присягу») показывает, что и сам отрекающийся мыслил восшествие Михаила не как мгновенно свершившийся факт, а как предстоящее действие, обусловленное ещё не принесённой присягой. Манифест описывает не состоявшееся воцарение, а приглашение взойти на престол — оферту, а не констатацию.

 

Во-вторых, против неё работает природа самого института отречения по статьям 37–38. Эти статьи говорят об отречении не царствующего императора, а лица, лишь имеющего право на престол, — то есть наследника, ещё не взошедшего на трон. Михаил на момент 2–3 марта был именно таким лицом: не царствующим монархом, а потенциальным преемником, к которому обращена оферта. А раз так, к нему применимо и ограничение статьи 37: отречься (или, симметрично, воспринять либо не воспринять право) можно лишь тогда, «когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола». В марте 1917 года всё наследование как раз и находилось в состоянии полного затруднения — порядок преемства был разорван. Это означает, что вся конструкция передачи права Михаилу разворачивалась в обстоятельствах, для которых закон отречения вообще не предусматривал действительного механизма. Само «звено Михаила» в цепи держится на статьях, условие применения которых не выполнено.

 

В-третьих — и это решает дело — против неё работают собственные действия Михаила. Даже если на мгновение допустить, что право на престол к нему перешло, законным императором становятся не получением права, а его восприятием: статья 32 Основных законов предполагала манифест о восшествии на престол, а глава о вступлении — принесение присяги подданства уже воцарившемуся государю. Михаил не издал манифеста о восшествии, не принял титула, не принял присяги и не совершил ни единого акта верховной власти в качестве императора. Его единственный акт был обращён в прямо противоположную сторону — он отказался воспринять власть до решения народа. Иначе говоря, даже носитель права, если бы Михаил им и был, остаётся лишь кандидатом до момента восприятия престола; восприятия не произошло; следовательно, царствования не было. «Сутки царствования» — это промежуток, в течение которого человек, которому предложили корону, обдумывал ответ и затем ответил отказом. Обдумывание оферты — не царствование.

 

Таким образом, вторая позиция рушится трижды и по самостоятельным основаниям: текст манифеста описывает оферту, а не воцарение; институт отречения к ситуации полного разрыва преемства неприменим; и сам Михаил престола не воспринял. К этому лишь добавляется — но уже как четвёртый, не необходимый довод — что и предлагать-то корону Михаилу в обход живого и законно наследовавшего Алексея было нечего. Достаточно и любого из первых трёх оснований, чтобы «царствование Михаила II» исчезло.

 

 

Оговорка о пределах самого анализа

 

Прежде чем подводить итог, важно честно очертить границы всего проделанного разбора. Применять статьи Основных государственных законов к событиям 2–3 марта 1917 года — занятие по своей природе ретроспективное и отчасти условное, и об этом нельзя умалчивать.

 

Февраль 1917 года был не упорядоченной сменой царствований, а революционным разрывом правовой преемственности. Манифест Николая II составлялся не в тиши Сената по установленной процедуре, а в штабном вагоне, под давлением командующих фронтами и думских посланцев. Параллельно власть де-факто переходила к Временному комитету Государственной думы, а затем к Временному правительству — органам, чья легитимность выводилась уже не из Основных законов, а из самого факта революции. Строго говоря, в эти дни прежний правопорядок переставал действовать как реально работающий механизм.

 

Из этого не следует, что юридический анализ бессмыслен, — но следует, чем он является. Это сознательное мысленное упражнение: «что сказало бы право Российской империи, если бы оно в этот момент ещё сохраняло силу». Именно в таком, гипотетическом наклонении и нужно понимать все предыдущие рассуждения о ничтожности и действительности актов. Они описывают не реально сработавший правовой механизм, а внутреннюю логику системы, которая на наших глазах прекращала существование. Удержание этой двойственности — необходимое условие интеллектуальной честности: мы разбираем нормы империи, отдавая себе отчёт, что сама империя в эти часы юридически рассыпалась.

 

 

Историческая риторика против юридической реальности

 

Важно развести два разных смысла, которые вкладывают в слова «последний император».

 

Если речь идёт о том, кто реально, фактически правил Россией как монарх — то ответ однозначен: это Николай II. Он был последним, кто действительно осуществлял верховную власть, издавал манифесты, назначал и смещал, командовал. Михаил не правил ни мгновения; Алексей не правил тем более.

 

Если же речь идёт о формальном, де-юре носителе короны в последний момент существования монархии, то картина расщепляется в зависимости от трактовки. При строгом прочтении закона таким лицом оказывается Алексей II — в силу автоматического перехода престола и ничтожности отречения за него. При допущении законности передачи власти брату — Михаил, но и тогда лишь номинально и на считанные часы, причём сам он от этого статуса по существу уклонился.

 

«Император Михаил II, царствовавший один день» — это, строго говоря, фигура исторической риторики, эффектная формула, а не безусловно установленный юридический факт. Она удобна для повествования, подчёркивает драматизм февральских событий, но не выдерживает строгой правовой проверки. Реальность куда менее красива: монархия не передавалась по чёткой и законной процедуре, а рассыпалась в условиях революционного хаоса, оставив после себя нагромождение юридически дефектных актов.

 

 

***

 

Итак, был ли Михаил Александрович юридически последним российским императором Михаилом II?

Расхожее объяснение — «нет, потому что он не короновался» — ошибочно: коронация статус закрепляла, но не создавала, и для законного монарха она не была необходима.

​

Однако правильный ответ всё равно скорее отрицательный, и по двум куда более весомым причинам. Во-первых, само отречение Николая II было совершено с грубым нарушением Основных законов, восходящих к Акту Павла I 1797 года: император отрёкся не только за себя, но и за сына, тогда как лишать наследника его личного права на престол он не был властен. По строгому прочтению это означает, что престол перешёл к Алексею II, а передача его Михаилу была юридически ничтожной. Во-вторых, даже если закрыть глаза на этот дефект, сам Михаил престола не принял: его акт от 3 марта был не отречением, а отказом воспринять власть до решения Учредительного собрания, которое так и не состоялось в его пользу.

​

Поэтому фактически последним правившим монархом Российской империи остаётся Николай II. Юридически же, при наиболее строгом и последовательном применении действовавшего права, наиболее обоснованным кандидатом на роль последнего носителя короны выступает малолетний Алексей Николаевич — Алексей II, государь, который никогда не правил. Это, впрочем, не единодушный приговор науки, а наиболее логичная из конкурирующих позиций: в литературе сосуществуют по меньшей мере три точки зрения — Николай как последний реально правивший, Михаил как номинальный преемник и Алексей как строго-юридический наследник, — и окончательного консенсуса между ними нет.

 

Михаил Александрович не является в полном смысле ни тем, ни другим: он был преемником, чьё право было сомнительным с самого начала и который к тому же сам отстранился от власти. «Михаил II» — это титул, который история произносит скорее в условном, нежели в строго юридическом наклонении.